Спор получился где-то в мае. И летние месяцы выпадали. Летом я не охотился. Прошла и осень. Я добыл двух лосей. Но выстрелы были лишь бы попасть. Даже с собаками я не мог подойти так, чтобы попасть в глаз. Один раз мне это почти удалось. По ручью я подошел к лосю совсем близко. Из-за шума воды он меня не слышал, и ветер относил запах. Стрелял я метров с пятнадцати. Но в последний момент лось резко «боднул» головой в сторону собак и я, пулей задев позвонки, навылет пробил ему шею. Стрелял я обыкновенными рыбацкими круглыми грузилами, с усиленным зарядом дымного пороха.

    Потом покатилась зима. Полярная темень. Глубокий снег. Я много охотился, но впустую. Лосей спасали промерзшие болота, где ветрами сдувало снег и старые лосиные следы, по которым они шли след в след, как по тропам. И мне одному сбить их с этой тропы было практически невозможно. Я гонялся за ними, собирая иногда до десятка голов, и не имея возможности подойти на выстрел. В такую пору не помогали и собаки. Через пару часов хода по глубокому снегу они выдыхались и только виновато ползли сзади, наступая на лыжи. Лосей же они слышали раньше меня и, вырываясь вперед, просто отгоняли их.

      Только ближе к весне мне представилась возможность выиграть спор. Нашу монтажную бригаду забросили собирать буровую в самую глубь Кольского полуострова – на Кейвы. Была середина апреля. Солнечными днями подтаивал снег. По ночам схватывался наст, губительный для лосей.

     Место будущего бурения находилось у подножия невысокой горушки, в старом, когда-то горевшем, ельнике. Это было не лосиное место. Но вездеходчик Коля Чулков, ездивший за сушняком для печек, рассказал мне, что видел лосиный след. Как он определил «не совсем свежий, но и не старый…» На бригадном совете было решено, что завтра иду на охоту.

     Вышел я под утро. Выходить из обжитого, теплого вагончика не хотелось, но охота – пуще неволи. Был крепкий морозец. Высокая, чуть ущербная луна. И хрустальная, звенящая тишина. Любой звук дробился и долго-долго катился по насту. Луна и чистейший снег делали ночь почти «белой», летней. Я вышел налегке, с небольшим рюкзаком. Спички, компас, топор, котелок. Чаще всего я ходил с одной лыжной палкой. Вторая рука была занята старенькой двустволкой с почти проржавевшими стволами. Она была «ничейная», неизвестно когда и кем оставленная в общежитии. И как-то само собой получилось, что она стала моей. Двустволку я всегда возил с собой, сделав для этой цели переносной тайничок. Совсем не хитрый, но надежный. И когда случалось, что вахту нашу останавливал и проверял рыбнадзор, я никогда не попадался со своим стволом.

      Дизелист Слава уговорил меня взять его собаку. Посмотреть в деле. Сейчас я уже и не помню, как ее звали. Мои собаки остались в посёлке и я согласился, понимая, что мешать она мне не будет. Я знал, что если найду лося, то буду гнать его открыто, не прячась и не останавливаясь. И шансов уйти у него практически не будет.

     Лосиный след я нашел быстро. Он по каменистым буграм уходил на болото. Зимой одинокого лося встретишь не часто. Обычно они зимуют группами, выбирая для кормёжки сосновый подлесок, осинник, кустарники вдоль ручьев. Я шел по следу третий час. На Севере никто не считает километры, все считают часы. След тянулся по нескончаемому болоту, на выдутых местах пропадая совсем. Ночь незаметно перешла в утро. Собачка уже без всякого азарта бежала рядом. Впереди полосой темнел лес. Лось шел туда. Наконец-то болото начало сужаться. Прорезалось русло незамерзающего ручья. Редкие одинокие елочки сменились небольшими островками деревьев. След начал петлять. Первая лёжка, глубоко протаявшая. Еще одна, заледеневшая, но нисколько не занесенная снегом. Собачка заинтересованно замельтешила. Я остановился, зарядил ружье. В левый ствол – пулю, в правый – крупную дробь. В таких глухих местах, глухарей бывает как кур в курятнике.

     Снег стал глубоким. След петлял по опушке. Лось кормился, объедая вершинки молодых сосенок. Я понимал, что если спугну его или подниму с лежки, и он пойдет болотом, мне его не взять. И потому я пошел не лесом по следу, а открыто краем болота. Лось должен был уйти от меня вглубь леса, а там глубокий снег. И собака, какой бы она не была, все равно пошумит, поможет. Так и получилось. Лось с таким шумом сорвался с лежки, что собака с лаем бросилась не за ним, а ко мне. Я побежал. Трудно бежать на широких охотничьих лыжах с одной палкой. Собака тоже осмелела и, поняв, что ее боятся и убегают, понеслась за лосем. Все шло по плану. Лось углублялся в лес. Глубоким становился и снег. Тонкий, как лед наст, под ногами лося проваливался не сразу. При спокойной ходьбе он, может быть даже, держал бы его. Захлебываясь лаем, не удаляясь, заплакала собака. Я поменял дробь на пулю, взвел курки. Начал потихоньку подходить. Наст скрипел под лыжами, но беспрерывный собачий лай все заглушал. Я подошел на выстрел. Матерый лось стоял на месте. Задние ноги его глубоко провалились в снег, передними он опирался на наст. Собака, не подходя к лосю близко, носилась вокруг. Я стоял и смотрел. Можно было все решить одним выстрелом. Но это было слишком просто. Я открыто стал подходить. Собака, увидев меня, залаяла еще азартнее. Увидел меня и лось. Он ломанулся от меня. Собака за ним. Лось, как ледокол, проламывал себе путь, оставляя не след ног, а взломанную полосу, с торчащими обломками наста.

     Минут через десять собака опять залаяла на месте. Я открыто подошел. Нет, лось не обессилел. Трудно было поверить, что такой могучий, выносливый зверь, так быстро сдался. Но он и не убегал. Кто-то мне рассказывал, что по насту лося загоняли и добивали топором. Мне трудно в это поверить. Даже мышь, загнанная в угол, бросается на человека. У меня было время все спокойно осмыслить. Вспомнилась просьба Славы – «притравить собаку». Перезарядив ружье дробью, я выстрелил в воздух. Лось опять сорвался с места, но проломившись метров двести, снова встал. У меня на всю жизнь осталась в памяти эта картина. Поднимающееся солнце. Искрящиеся шапки снега на соснах. Небольшая, вся залитая светом, искрящаяся снежная поляна. И темно-бурое пятно – лось. Провалившись глубоко в снег, он передними ногами опирается на наст. Часто и тяжело дышит. Отчетливо видны вращающиеся белки глаз. Огромные. Нисколько не обращая внимания на собаку, он косится в мою сторону. Я не знаю, рисковал ли я, подходя так близко. Наверное – да. Мог ли лось броситься на меня? Не знаю. Но того охотничьего азарта, с выскакивающим сердцем, с трясущимися руками – не было. Я промахнулся совсем немного. Пуля чуть зацепила глазницу. Но все равно – это был выстрел в глаз.

С годами мы меняемся. По-другому смотрим на свои поступки. В душах поселяется то ли сентиментальность, то ли простая жалость. И сейчас себя можно даже осуждать за такую охоту. Но я не раскаиваюсь. Я не расстреливал зверей с вертолета, не догонял их на снегоходе. Мы были на равных. И это тот редкий случай, когда расклад был в мою пользу, когда сама природа была на моей стороне. Почти всегда все было наоборот.

    Я разделал тушу. В рюкзак взял только язык, сердце, кусок мякоти. Вытоптав в снегу несколько ямок, сложил в них мясо. Засыпал снегом. Шкуру и внутренности оставил открытыми. Вороньё все уничтожит за несколько дней. Потом долгий обратный путь. Поездка, уже на вездеходе, за мясом. Мясо старого лося, да еще весной, очень жесткое, темное, но это уже на любителя. Я же после этой охоты бывало, шутил, что пулей в глаз бью лося.